“Бурливая пена, под которой вздымалось море печали… Ее сон не походил на сон, но был пульсацией измученного существа, которое сражалось с демоном. Каждая сцена в буквальном смысле слова стоила ей жизни. Разве в Америке была какая-нибудь другая женщина, за которой бы гоняли из Нью-Йорка туда-обратно вертолет ради двух фотографий Что-то ненормальное было в том, как все в ней нуждались. Она обладала поистине магической властью! В ее популярности было что-то скрытно-параноидальное. Она была женщиной, но не могла вести семейную жизнь, играя на публике отведенную ей роль. То, что ей приходилось воспринимать себя в двух ипостасях — собственными глазами и глазами зрителей, — видимо, усиливало неизбежность нервного расстройства. Будучи порождением эпохи сороковых-пятидесятых годов, она доказала, что сексуальность не уживается в американской душе с серьезностью”.

“Бурливая пена, под которой вздымалось море печали… Ее сон не походил

“Бурливая пена, под которой вздымалось море печали… Ее сон не походил на сон, но был пульсацией измученного существа, которое сражалось с демоном. Каждая сцена в буквальном смысле слова стоила ей жизни. Разве в Америке была какая-нибудь другая женщина, за которой бы гоняли из Нью-Йорка туда-обратно вертолет ради двух фотографий Что-то ненормальное было в том, как все в ней нуждались. Она обладала поистине магической властью! В ее популярности было что-то скрытно-параноидальное. Она была женщиной, но не могла вести семейную жизнь, играя на публике отведенную ей роль. То, что ей приходилось воспринимать себя в двух ипостасях — собственными глазами и глазами зрителей, — видимо, усиливало неизбежность нервного расстройства. Будучи порождением эпохи сороковых-пятидесятых годов, она доказала, что сексуальность не уживается в американской душе с серьезностью”.
Из воспоминаний Артура Миллера о Мэрилин Монро.